Владимир Шахиджанян: Соло на клавиатуре онлайн

Это телевидение поинтереснее федеральных каналов, потому что без цензуры: https://nabiraem.ru/broadcast/

← Поместить свой девиз
Есть вопросы или предложения?
Пишите нам.
Вглядитесь в эти лица! Все хорошие люди!!!
Гонки на клавиатуре

Размышления : Повседневное

Поднять запись

    Чтобы комментировать запись, войдите на сайт, используя свой адрес электронной почты и пароль, или зарегистрируйтесь, если вы этого ещё не сделали.

    Вспоминается почему-то, как ходил за песком для Барсика… Помню, что было это очень му́торно… но здравое соображение – что так дешевле, чем покупать пятикилограммовый пакет кошачьего наполнителя – за 25 грн – ка́к же он назывался? «Барс» или… «Марс»?.. Наполнитель был хорошей штукой – но недешевым удовольствием… а впридачу к этому – еда… ка́к же называлась та рыба… ага… путассу́… и вот эту путассу́ я покупал и вар́ил ему сначала; потом перестал заморачиваться, давал сырую… Но путассу́ он не любил… иногда демонстративно – когда я положу ему – лапой «закапывал»… У меня от злости перехватывало дыхание, я начинал орать на него – проедаешь мои деньги! но потом, успокоившись, понимал, что еда для кота – в некотором роде предмет «профессиональной гордости»; я не раз замечал, как он «профессионально» подходит к миске, обнюхивает – прямо дегустатор шестого разряда… И, если кот не хочет предложенной еды, остается только найти то, чт́о он будет есть… приходилось покупать [более дорогого] хе́ка… хе́ка он ел в любом виде – сыром, вареном… потом я уже переставал варить, только размораживал… В течение жизни Барсика я ни разу не попробовал хека… это была его еда… Потом как-то… год или два спустя после его смерти… зашел в магазин и говорю – продавщице, соседке по дому: дайте четыре хека… И в этот момент, когда четыре замороженные тушки очутились на весах и потом перекочевали в пакет – что-то словно взорвалось внутри; ведь точно так же я множество раз покупал ему хека и та́к же – по четыре – брал – именно в этом магазине, в этом отделе – засовывал в пакет и шел домой; это было больше, чем просто воспоминание; это было… воспроизведение той же ситуации – и я на миг, наверное, представил себе его… представил его «более живым», чем обычно представляю… когда вспоминаю… тогда это было чем-то наподобие взрыва; и слезы, естественно… когда пишу сейчас об этом, я рыдаю; можно представить, чт́о было со мной… я вышел из магазина и побрел к дому… До́ма поставил хека в духовку; он получился очень вкусным, и я – в который раз в совокупности с другими сожалениями – пожалел, что не готовил ему хека именно так, в запеченном виде; ему было бы очень вкусно… Иногда ему перепадала курица, которую он тоже очень любил… поэтому я иногда, заходя на его могилу, кладу куриную ножку, купленную в магазине. Правда, я уже давно не заходил к нему с этим приношением… Еще из сожалений – последние разы… Я помню, он устраивался на балконе, на второй или третьей снизу полке стеллажа; и это было как раз на уровне моей груди; когда он так покойно располагался, я подходил и гладил его, приговаривая что-нибудь ласковое; и, находя скучным стоять так и гладить его более двух-трех минут, поворачивался и уходил в комнату… он словно бы задерживал меня лапой… а один раз даже действительно уцепился и не отпускал… И я помню, что уже тогда понимал, что если его не будет рядом, я буду жалеть, очень сильно жалеть именно об этих моментах – когда я мог постоять рядом – сколько угодно – десять, двадцать минут – но уходил, даже несмотря на осозна́ние этого будущего – не сожаления даже, а покаянного плача; но вот такие мы легкомысленные… может, я больше, чем другие… Любое напряжение тяготит… А теперь я понимаю, что сравниться с любым, самым ярким воспоминанием о нем, и «поминанием» его… поминовением… что ни одно воспоминание не сравнится с просто им́ живым, что больше всего мне нужно, чтобы он по-прежнему ходил по квартире, забирался на диван… В последние годы… он был настолько деликатен, что, будучи уже «старым» - и – чем-то болея, наверное… не претендовал, как раньше, на диваны – и даже на жилые комнаты – а переместился скромно на балкон; и туда уходил после еды; ему там было хорошо, особенно летом… вот только в последнее лето… когда же это было… в шестнадцатом, кажется, году – когда полтора месяца жила квартирантка… и он по-настоящему боялся ее… один раз я заметил, как он, увидев ее, буквально заполз в нижнюю ячейку балконного шкафа – как уползает раненый зверь от охотника… и в какой-то день… он все последнее время чем-то болел… но вроде выкарабкивался всегда… и тут я помню, что подошел к нему – он лежал рядом со своим пластмассовым «домиком» - туалетом – который я – для его удобства – переместил тоже на балкон; он лежал, я начал гладить его и увидел, что нижняя часть тела его онемела; была уже твердой, как камень… я понял, что это страшно… но мне до последнего не хотелось принимать это… как некую обузу; дескать, может, выкарабкается… я гладил его; ему, кажется, было больно от этого онемения; я не знаю даже, чт́о это было, чт́о его поразило… Но он, все понимая, отвечал на ласку… Да, еще я вспоминаю, что прочел страх в его глазах… страх «будущей жизни»… и я утешал его: не бойся, Барсинька, не бойся… это был именно страх «перехода», страх перед неизвестностью; думаю, с каждым из нас будет нечто подобное… было странно и горько… потом – не помню, в тот же день… или день спустя… наверное, в тот же… онемение распространилось еще выше; теперь едва шевелились передние лапы и голова… и тогда квартирантка «пришла на помощь»; мы вдвоем влили в него из шприца воду с растолченным активированным углем, для того, чтобы «вытянуть яд»; но, боюсь, это было бы в любом случае бесполезно; и помню, что он жутко вырывался – даже в этом обездвиженном состоянии – и помню, что треснул его – а он с укоризной в глазах – да, с настоящей укоризной – взглянул на меня – и это тоже страшное сожаление – что последний взгляд его был таким; я даже не сумел ласково проводить его… я помню, что у меня вырвался крик – «ты убила его!» - по отношению к квартирантке; слова вырвались сами собой – когда мы вливали ему воду в рот – и причина их в том, что я подозревал, что это она что-то устроила коту; не знаю, для чего – чтобы «расчистить пространство», что ли… потому что ее территориальные и матримониальные намерения были очевидны… Но сейчас это уже неважно… да и тогда… чт́о бы я сделал? предъявил ей какие-то претензии – даже если бы это было правдой… И после этого – этой экзекуции – с вливанием воды в рот – я ушел в комнату, и у меня шевелились еще мысли – что – ну вот, может, подействует; все обойдется; уголь вытянет яд… а когда я последний раз бросил взгляд на него, он, приходя едва в себя после этого насилия, лежал рядом со своим кошачьим туалетом, и веки его глаз открывались и закрывались, он тяжело дышал, передние лапы повисли; и у меня было тягостное чувство – особенно после «лечения» - и я… мог бы посидеть с ним, но – ушел в комнату… и больше не возвращался… хотя было еще десять вечера, может… может, позже… Я лег спать… а утром, выйдя на балкон… я увидел застывший оскал его мордочки; рот раскрыт, торчащие клыки; все это неподвижно, и неподвижны застывшие зрачки… И… самый страшный – но и понятный момент… он лежал воз́ле «домика» (с которого была снята верхняя крышка) – когда я его оставил; а утром я нашел его внутри; он – в этом обездвиженном состоянии – умудрился переползти – используя немеющие уже передние лапы – перетащить свое окоченевшее тело – на свежую землю внутри домика. Земля была свежей и чистой – потому что последние дни он и в туалет не ходил – видимо, совершенно забились выводящие пути; и я тогда понял, почему – вначале не желая, с нежеланием берясь за это – подниматься вечером туда вверх, за гаражи – чтобы набрать ему чистой земли, чистого такого – почти песка, мелкой-мелкой земли, которая успешно подходила для кошачьего наполнителя – но была, в отличие от магазинного, бесплатной; я понял, почему я полюбил это… даже, когда у меня был мопед, я один раз только попробовал привезти ведро этой земли на мопеде… потом все время ходил пешком… Эту землю, как вышло, я собирал ему на погребение… И в этом есть какой-то сакральный смысл… иначе бы он не переполз из последних сил – испустить свой кошачий дух – на этой, самой лучшей, собранной именно для него, земле… еще помню, что – да, выбирал самую лучшую… Помню, в тот день, летом – три года назад – найдя его утром умер́шим – я понял, что нужно сделать все подобающим образом… не торопиться… и, кажется, даже тогда уже, утром (перед службой), квартирантка, узнав, что он умер, сказала: ну, ты же выбросишь его… он же будет… вонять, гнить… не помню, чт́о она сказала… но тут я ответил – что до обеда он полежит здесь… Потом я приехал со службы, не спеша, не торопясь, приготовил лопатку-кирку – есть у меня такая складна́я… накрыл крышкой «домик», защелкнул… взял любимое покрывало его – на котором он всегда спал… и, не спеша, чинно, торжественно даже… вышел из дому… Клянусь, все это время, пока я шел, у меня внутри – в голове, в сердце, вокруг – раздавался траурный шопеновский марш; то есть, я не просто шел – с пластмассовой коробкой в руке; я «провожал в последний путь к месту упокоения»… члена семьи; единственного, бывшего рядом в тот момент… это действительно было так… и я сначала не знал, где похоронить его… потом, оказавшись на этом склоне среди дубов – между Гаспрой и Городком – я стал спускаться ниже и ниже – склон был слишком крутым, чтобы остановиться; в конце концов я дошел до места, куда обычно ходил заниматься своими спортивными упражнениями… Теперь я туда не хожу – с этой целью – хотя я не считаю, что это было бы каким-то «оскоблением памяти»; просто… возможно, это место – где я его похоронил – может, немного преобразилось… Когда я прочитываю там иногда канон, мне кажется, что сосны шумят «возвышенней», а небо цветом и глубиной словно «указывает на гор́нее»… Я стал рыть могилу; это было очень нелегко, я провозился почти полтора часа и сумел выбить в глинистом и сухом твердом грунте  - под верхним мягким слоем хвои и листьев – яму глубиной не больше сорока сантиметров… может, даже меньше, потому что в конце концов я уперся в большой камень, который не было никакой возможности обойти или выкопать… я завернул Барсика в покрывало и та́к похоронил… Засы́пал землей и воздвиг пирамидку из ближайших камней… Когда я прихожу туда, мне иногда приходится обновлять пирамиду; верхние камни иногда оказываются сброшены; но, по-моему, никто «ничего не делал» с могилой; по опыту знаю, что кто-то, не знаю уж по каким соображениям, может и разрыть могилу дорогого вам существа… Когда я с этим столкнулся – еще несколькими годами раньше – я понял, что одно из самых ужасных чувств – когда разрыли могилу кого-то из близких тебе.. вот не знаю, поч́ему… Давно я не был у Барсика; может, месяц… еще и… даже в контексте нынешнего «православного универсума» - люди не воспринимают всерьез чего-то «христианского по отношению к животным»… Например, о. диакон – когда возник разговор [на эту тему], в конце которого я воскликнул – И что, мой Барсик не воскреснет?! – он ответил сухо и безапелляционно – «нет»; поэтому, видимо, не случайно я называю его «отцом диаволом»; нам все кажется, что зло и личность «прародителя зла» где-то далеко, в глубине, «не в нашей вселенной»; между тем это – обыденная вещь… Я несколько страниц назад подумал, как же мне  закончить свое странное воспоминание – и тут же придумал: место это – где он покоится теперь – под сосной, среди дубов, грабинника, кизила, утопающее в мягком хвойно-сосновом ковре – ассоциируется у меня с замечательной стивенсоновской эпитафией… которой я и закончу, и не поленюсь снова, в который раз, выписать ее полностью:

    Широкому небу лицом ввечеру́
    Положите меня – и я умру
    Я радостно жил – и легко умру,
    И вам завещаю одно:
    Написать на моей плите гробовой –
    Моряк из морей вернулся домой,
    Охотник с гор вернулся домой
    Он там, куда шел давно

    Нравится
    1
    Не нравится
    0
    Вы не можете голосовать за посты.
    43 просмотра
    Комментариев нет
    Прямой эфир
    12.12.2019 10:43
    Виктория Глушкова прошла 30 уроков русского курса
    12.12.2019 08:47
    Татьяна Иванова оставила комментарий к теме в «Поговорим»: Владимир Яковлевич Шаинский. 12 декабря
    12.12.2019 08:41
    Александр Трошин создал тему в «Поговорим»: Владимир Яковлевич Шаинский. 12 декабря
    12.12.2019 03:33
    Наталья Майорова создала тему в «Поговорим»: Умная дура



    Наверх
    Владимир Владимирович Шахиджанян прислал Вам письмо с очень важной информацией. Пожалуйста, прочтите сообщение.
    Прочитать